Александр СИЗЕМОВ: Смерть махнула на меня не косой, а рукой

Мы публикуем воспоминания жителя Казани - подполковника в отставке, кавалера 20 правительственных наград. Сколько раз смотрел смерти в глаза Александр Петрович, расскажет он сам. Мы же хотим добавить, что в свои 85 лет этот человек нисколечко не утратил жизнелюбия. Про таких говорят «солнечный человек». Живет он в хрущевке с внучкой, зятем и двумя маленькими правнучками. Каждую неделю с рыбацким снаряжением совершает пеший марш-бросок на Казанку, без очков, одним глазом (на второй недавно ослеп, сказалось фронтовое ранение) читает книги по мировой истории, географии и радуется каждому новому дню.

Я защищал Москву

В августе 1940 года я был призван в армию. Но 23 июня 1941 года нас погрузили в эшелон и отправили в Кемеровское пулеметное училище. По окончании училища в должности командира минометного взвода я отправился на защиту Москвы. К линии фронта шли пешком. Днем немецкие самолеты летали буквально по нашим головам и расстреливали в упор. Нам же под угрозой расстрела стрелять было запрещено - боеприпасов не хватало катастрофически. Да и какое у нас было вооружение - карабины, винтовки и минометы. Мы понесли большие потери. Только потом наши военачальники догадались, что идти маршем колоннами надо по ночам. А это значило, что младшие офицеры не смели спать ни днем, ни ночью. Доходило до того, что мы засыпали прямо на ходу, и если лошадка с минометом останавливалась, весь сонный расчет падал на минометы.

В боях за Москву я был дважды ранен - легко в правую ногу, а потом в глаз. Но из строя не выходил: перевязка - и снова на передовую.

Как избежал расстрела

В ночь с 31 декабря на 1 января 42-го года нашу дивизию отправили на Калининский фронт. Выгрузились на станции Пено и пошли пешком на передовую по южному рукаву озера Селигер, по местам, откуда берет свое начало Волга, а это около 200 км пути по топям и болотам. Шли днями и ночами почти без отдыха. Солдаты от изнурения падали в снег и тут же засыпали. И мерзли мы страшно - зима была жутко холодная, а мы в одних шинелишках. Однажды я окоченел до такой степени, что руки перестали действовать. Комбат приказал мне зайти в дом погреться. Когда в хате руки стали отходить, я от боли заплакал навзрыд. Хозяйка металась по дому, не зная, чем мне помочь, а потом придумала: силой наклонила меня и опустила мои руки в вонючую ночную лохань. И мне стало легче.

Это были самые тяжелые бои и самые голодные дни. Дело в том, что наша 3-я ударная армия врезалась в фашистскую линию обороны узким клином - шириной не более 30 км, а в длину - 250 - 300. Фашисты с флангов систематически отрезали наши тылы, лишая нас снабжения боеприпасами и продуктами. Поэтому кормили нас раз в сутки - по ночам привозили мучную несоленую болтушку да пару сухарей ржаных. Если болтушку не выпьешь сразу, через час она замерзнет, зажигать же огонь или костер запрещали под страхом расстрела.

Однажды ко мне подошел мой младший командир минометного расчета и попросил, чтобы я его и еще одного бойца отпустил добыть для батареи еды. Я не стал допытываться, что он задумал, и разрешил ему отлучиться на 3 часа. Как потом я узнал, он белым платком подвязал руку будто раненого бойца и повел его в медсанбат. По приходу в штаб у часового спросил, где этот медсанбат находится. Часовой не знал и с «раненым» бойцом пошел выяснять в избу. А в это время мой младший командир отвязал от коновязи лошадь, вскочил на нее и галопом махнул к себе в батарею, по дороге подобрав и шедшего в медсанбат «раненого». Убив в лесу лошадь из карабина, они принесли мне котелок пахучей теплой лошадиной крови, которую я с удовольствием выпил. Потом в овраге они сварили конину и накормили моих голодных бойцов. А вскоре пришел приказ: найти преступников, судить тройкой и расстрелять. Вот тут я струхнул!!! Но слава богу, НКВД не докопался, кости, копыта и прочее не нашли - кто же из штабных «судей» осмелился бы выйти на передовую. Вот так я избежал расстрела.

И опять смерть обошла меня

19 февраля 1942 года пришла ко мне настоящая беда. Ночью, перед нашим наступлением, впереди пехоты мы оборудовали наблюдательный пункт. Немец же утром заметил стереотрубу и «накрыл» мой НП. Мина попала прямо в мой окоп, где сидели два связиста с телефоном, а я лежал с биноклем на бруствере. Моих связистов разнесло на куски, меня же перевернуло взрывом, и я потерял сознание. Засыпанный грязью, перемешанной со снегом и болотной жижей, пролежал я до темноты, пока наши наступающие бойцы не обнаружили меня - окровавленного и полуживого и не отвезли в медсанбат, где мне дали морфия и я проспал всю ночь. Потом на санитарной машине после долгой дороги под артобстрелом нас привезли на станцию Пено, которую фашисты бомбили ежедневно тремя самолетами. Нас до отправки в госпиталь разместили в деревенском доме. При очередной бомбежке бомба попала в соседний дом, а наш разрушился. Но мне, видно, опять было предначертано выжить. Я лежал на кровати с высокими железными спинками, которые и спасли меня от упавших досок и кирпичей с потолка и крыши.

Ночью пришел санитарный эшелон. Меня и еще четверых раненых положили на телегу и повезли к вагону по железнодорожному пути. Темень была непроглядная, и медсестра заметила идущий нам навстречу бронепоезд, когда он был совсем близко. Ездовой пытался свернуть с железнодорожной колеи, но по бокам было много снега и шлака, и лошадка не смогла вытянуть подводу. Ребят, у которых были ранения полегче, с телеги как ветром сдуло, а я не мог. Телегу ударом бронепоезда выкинуло на обочину, и я - опять остался жив!

Паулюс

Я перенес девять операций, одна нога стала короче другой на 10 сантиметров, и меня направили не на фронт, а командиром роты курсантов поваров под Звенигород. Летом 1944 года я был вызван на кормежку многотысячной немецкой группировки, плененной под Минском, которую по приказу Сталина провели по Москве. Тогда, на митинге возле Белорусского вокзала, я увидел фельдмаршала Паулюса. Он выступал перед пленными. Мы сидели на трибунах, и я видел этого человека совсем близко. Вид он имел неважнецкий, был худ, но чисто выбрит, подтянут, собран. Он обратился к немецким солдатам с речью, в которой осудил Гитлера, назвал нападение на СССР его большой ошибкой и призвал пленных честно работать и восстанавливать то, что они разрушили.

На главном параде

9 мая я проснулся от стрельбы на улице. Не понимая, что происходит, сорвал с окна черную маскировку, высунул в форточку голову, а на дворе все целуются, кричат, стреляют. «Победа!!!» Мы вместе с офицерами поехали в Москву. Увидев у меня медаль «За оборону Москвы», москвичи подняли меня, не раз и не два подбросив вверх. А потом поднесли мне отвратительно пахнущей самогонки, не выпить которую было нельзя. А я спиртное почти не употреблял, так что потом мне с этой самогонки небо показалось с овчинку...

Помню ликование на Красной площади. А вечером - грандиозный салют, а над Крымским мостом под прожекторами на большой высоте - два огромных стяга - один с Государственным флагом СССР, а другой - с портретом отца народов - Сталина.

Поскольку перед парадом Победы на Красной площади 24 июня 1945 года мы кормили его участников, нам дали пригласительные. Я стоял на трибунах у ГУМа и в бинокль видел стоящих на Мавзолее Сталина, а также Жукова, когда он принимал рапорт у Рокоссовского. У многих на глазах были слезы. А когда на площадь выехал на белом коне Жуков, мне казалось, у меня остановилось дыхание...

После войны я служил в Челябинском авиаучилище, которое потом переехало в Казань и стало артиллерийским. Уволился из Вооруженных Сил в 1963 году и еще 35 лет отработал на гражданке. Родные мне все говорят: «Не умирай, дед, ты нам еще нужен». А я и не собираюсь, но смерти не боюсь, по-моему, она сама махнула на меня не косой, а рукой.